Бит-клуб или 10 лет назад.

Комментарий:
Пятидесятые, годы непосредственно предшествующее эпохе Биг-Бита, так в шестидесятых называли рок-музыку, можно назвать ''эпохой стиляг''.
Для Артура эпоха стиляг была годами нудных школьных занятий и опасных мальчишеских приключений. Настоящими стилягами Артур и его сверстники стать не успели, стиляги уже вовсю гремели в середине пятидесятых, когда Артура только в пионеры принимали. В это время семья Артура уже перебралась с Франца Мернига на улицу Короленко, бывшую Софиевскую, где им дали комнату в коммуналке чуть побольше, чем та, которая была на Франца Меринга.
Это случилось, когда в пятьдесят третьем у Артура появилась сестра, в честь покойной бабушки названная Полиной.
Кстати, день, когда Артура приняли в пионеры, действительно ему запомнился. Как этап явного возмужания.
Случилось это, когда Артур уже заканчивал третий класс, в день освобождения Одессы, от немцев, 10 апреля. Принимали в пионеры всегда к какой-то круглой дате.
День был ветренный, не по-апрельски холодный. Но, несмотря на холодный ветер с моря, Артур, конечно, шёл из школы в распахнутом настежь пальто, чтобы все видели: он уже не какая-нибудь малявка, а здоровый лоб, в пионеры принятый.
Сияя от гордости, он влетел в родной двор, где обнаружил подкидывающего маялку Толяна Сорокина. Сорокин был на два года старше Артура и казался тому человеком преклонных лет.
Артур сразу же этак небрежно, но со значением проинформировал Сорокина: ''Сара, а меня в пионеры приняли.'' Но вот так-то он обратился к Толяну зря, ой, зря... И, поэтому, сразу же получив от того сокрушительный щелбан, едва не сбивший Артура с ног.
Но устоял, доказав своему противнику, что не только морально, но и физически устойчив. Получил Артур по лбу от того, что Толян страшно не любил свою дворовую кличу ''Сара'', которая произошла от фамилии Сорокин. Сам он был русским и не понимал, почему к нему пристала кличка, так напоминающая еврейское женское имя из анекдотов.
''Р'' правда не удваивалось и никто не пытался картавить, обращаясь к Толяну, но, всё равно, ''Сарой'' тот быть не хотел. Но совсем взрослые пацаны, лет по 14-15 не обращали внимания на душевные муки Толяна и продолжали его называть Сарой. Толяну приходилось отыгрываться на малявках. Реакция Сары не испортила настроение неофита, наоборот, он вспомнил, что Мара, красавица-старшая пионервожатая, что-то талдычила про пионеров-героев и представил себя одним из них, а Толяна - кулаком-полицаем. К Маре мы ещё в нашем повествовании вернёмся.
Долго геройствовать Артуру не хотелось, поэтому он, проворно ''сделал ноги'', пулей взлетев по прижатой к стене дома железной лестнице чёрного хода до открытой двери кухни родной коммуналки, где грозная полька Ядвига, всегда варила борщ, всегда была в боевой форме, и всегда была готова надеть кастрюлю с кипящим борщём любому обидчику на его голову.
Ядвига сразу сориентировалась.
Не то, чтобы она очень любила соседского жидёнка, но это ведь был их жидёнок, из их большой сварливой коммунальной семьи. А байстрюк со двора был чужаком, не имеющим морального права обижать их жидёнка, сами обидим, если понадобится, а чужим не позволим. Спрятавшись за внушительной фигурой Ядвиги, юный пионер показал Толяну язык и почему-то заорал:
''Сара, Сара, дай кусочек сала!''.
Ядвига тут же поддержала Артура морально, разъяснив Толяну, не оставляющему попыток добраться до обнаглевшего Артура:
''Слухай сюды, байстрюк, будешь торкать дитё, поймаю, оторву ухи и скажу, шо так було. Геть отсюда!'' Толян ретировался.
Дом, где жил Артур, находился прямо напротив Одесской Картинной галереи. Дворец, в котором распологалась галерея, был когда-то дворцом польского магната, графа Потоцкого.
Сам дворец, как внутри, так и снаружи, был роскошен, но Артура в нём привлекали не классический фасад с колоннами и не роскошь позолоченной лепки и наборного паркета залов и, если честно, даже не картины, хоть среди них были великолепные работы великолепных мастеров.
Самым интересным местом в картинной галерее был вход в знаменитые Одесские катакомбы. Катакомбы образовались при добыче ракушечника, камня из которого построена Одесса. Кроме каменоломен, часть катакомб это и естественные пустоты, образовавшиеся по тем же причинам, по которым образуются естественные пещеры. Виноваты в их образовании подземые воды, как слыхал автор, хоть он, конечно не силён в геологии и, может что-то перепутал.
Считается, что Одесские катакомбы - один из самых больших в мире подземых городов, если вытянуть их в одну линию, то она бы протянулась на 2000 километров. Катакомбы постоянно использовали противники режима, который правил на поверхности. Поэтому, борьба властей с их подземными прoтивниками была частично и борьбой с катакомбами, все входы и выходы власти старались замуровывать. Ход из Картинной галереи был чуть ли не единственным незамурованным входом. Ещё один известный открытый вход в катакомбы был только в районе села Нерубайского. Прямо из галерее экскурсоводы водили посетителей в катакомбы, очень нервничая, как бы никто не заблудился и не отстал от группы. В лабиринте катакомб можно было проблуждать до скончания веков, если такое с кем-нибудь случилось бы.
Экскурсантам показывали партизанские стоянки под землёй, ржавую посуду, ржавые ножи и штыки, ржавые керосиновые лампы и деревянные, полусгнившие в сырости подземелья столы, топчаны и табуретки. Лампочка хоть была и электрической, но светила почти также тускло как партизанские керосиновые лампы. Немцы активно выявляли и замуровывали входы в катакомбы, чтобы выкурить оттуда партизан.
А после Войны люди из МГБ завершили процесс, чтобы ни у кого вновь не возникло соблазна прятать что-либо или кого-либо под землёй. Немцы и румыны ведь имели с катакомбами проблемы, замуруем, не будет и проблем.
О, если бы все проблемы можно было просто замуровать...
Но вход из Картинной галереи был частью подземного музея Партизанской Славы.
Артуру никогда не надоедало ещё и ещё раз спускаться в сырой полумрак. Ему даже хотелось там остаться, потерявшись в одной из экскурсий. Найти то партизанское оружие, которое ещё стреляет, размуровать изнутри только ему одному известный выход, и ночью через него выбираться на поверхность, наводя ужас на наземное население, вкючая всех обидчиков Артура и среди них - Толяна Сорокина.
Прямо за Картинной галереей начиналась ''долинка''. Так называли обрывы, состоящие из известняковых скал. Обрывы заканчивались в непосредственной близости от моря, но к самому морю доступа не было - внизу находилась военная гавань, в которой часто стояли мышиного цвета эсминцы и подводные лодки, неизвестно как забредшие в Одессу, потому что базой Флота был Севастополь. Ещё в военной гавани находились уже на законных основаниях катера пограничников. Катера эти бороздили воды Одессу омывающие, и бдили, чтобы никто в Турцию не сбёг.
Пограничникам ещё помогали поэты-песенники, объясняя слушателями про ''Не нужен мне берег турецкий...''
Долинка была любимым местом культурного отдыха юных одесситов из всех близлежащих домов. На то имелось много причин. Прежде всего по скалам этим можно было лазать. Там ведь попадались почти отвесные уступы, и возможность грохнуться вниз и сломать себе шею, влекла к самым труднопреодолимым уступам всех пацанов от пяти до пятнадцати лет.
Артур, конечно, давно этих скал не боялся. Ему там была знакома каждая ложбинка. Даже в темноте он знал куда поставить руку, чтобы подтянуться и куда поставить ногу, чтобы не оступиться и не провалиться в пустоту. Ещё долинка привлекала небольшими пещерными углублениями. Их можно было обживать как собственное жильё, независимое от взрослых, прятать там разные сокровища, маскировать вход и вообще делать всё, что следует делать первопроходцам на чужой, только что завоёванной территории.
Бои за пещеры велись нешуточные. Они многократно переходили из рук в руки, а количество разбитых носов и подбитых глаз сравнивалось с количеством полученных медалей ''За отвагу'' в успешной наступательной операции армейской дивизии. Те, кому пещеры захватить не посчастливилось, вынуждены были обустраиваться на открытой местности, не используя преимуществ горного рельефа долинки, то есть на её террасах. Из подручных материалов неудачники строили ''халабуды'' вместо пещер. Слово ''шалаш'' в Одессе не употреблялось, так что, если бы Ленин прятался не в Разливе, а где-нибудь в районе Дачи Ковалевского от юнкеров, то он бы прятался не в шалаше, а в халабуде.
К середине шестидесятых с дикой романтикой долинки было покончено, все склоны были сглажены и благоустроены, верх долинки укреплён, заасфальтирован и засажен ровными рядами деревьев. То есть, на месте долинки возник ещё один бульвар. Его назвали Комсомольским. Комсомольский бульвар получился даже чуть длиннее главного бульвара Одессы - Приморского, но популярностью у одесской молодёжи почему-то не пользовался. Наверное потому, что Артур и его сверстники не забывали дикую вольность прежней долинки и их чувства оскорбляла благоустроенность Комсомольского бульвара.
Однако вернёмся к тем, с кого начали: к стилягам. Стиляги гуляли по Дерибасовской в пиджаках с огромными ватными накладными плечами, в узких брюках-дудочках, и в туфлях на толстой каучуковой подошве. К этому ещё полагался яркий широкий галстук с девицой в бикини или, по крайней мере, с пальмой, если уж не было девицы.
Лучшие люди Одессы, то есть те, кто замечательно и со вкусом одевался, фланировали по Дерибасовской от угла Преображенской, там где ''Пассаж'', доходили до Карламарса, бывшей Екатирининской, и уже по Карламарса заворачивали в сторону Бульвара.
Приморский бульвар был конечной точкой великого стильного пути.
Да, они знали толк в стиле. Само слово ''стиль'' заменяло им обычные слова, даже матёрные. Оно употреблялось во всех мыслимых и немыслимых грамматических формах. Но самой употребляемой из них было прилагательное ''стильный''. Скажем ''стильная чува'' это самое лестное определение, которого заслуживала девушка.

Реплика в сторону.
С огромным удивлением Артур через сорок лет обнаружил, что знакомое слово в знакомом значении, наконец докатилось до провинциальной Америки. It's styling, (это стильно), так говорят продвинутые молодые американцы сегодня. Потому что их ранее любимое cool, (клёво) окончательно перекочевало на рекламные щиты Америки и в ночные клубы Москвы. Наверное, идею использовать "style" подал своей американской внучке какой-нибудь чудом выживший стиляга из российских пятидесятых. Может, конечно, аборигены сами до этого додумались, но Артур в этом сомневался.
Потому что считал, если бы не русско-еврейский гений, Америка до сих пор бы прозябала в дырявых вигвамах и питалась плохо прожаренным на костре маисом. Артур как и большинство выходцев из Великого и Могучего был убеждён, что настоящая американская культура и цивилизация началась только тогда, когда в Нью-Йоркскую гавань пришёл первый корабль с беженцами из Бердичева и Пинска.
Впрочем, узнав, что Гарвард, первый университет на Американском континенте, эти дикари основали ещё в 1627 году, Артур чуть засомневался в основополагающем вкладе в американскую культуру славных выходцев из Российской Империи как в её царском так и коммунистическом издании. Но только чуть-чуть.
Тем более, ему оставаться убеждённым в своём превосходстве над местной публикой помог и классик Набоков. Владимир Владимирович был крайне низкого мнения о своих коллегах по американским университетам. И навеки запечатлел своё мнение об этой горе-профессуре в романе ''Пнин''. Особенно порадовало Штурмана то, что Набоков употребил даже сходный термин - ''туземцы'':
Владимир Владимирович писал:

...Туземцы эти были как прозрачные фигурки из целлофана, и хотя мы пользовались их постройками, изобретениями, огородами, виноградниками, местами увеселения, между нами и ими не было и подобия человеческих отношений...

''И действительно'',- думал Артур читая Набокова,- ''...какие могут быть с ними отношения, если Линда, филолог, выпускница Гарварда, с трудом одолела ''Мастера и Маргариту'' на Английском, только потому что Артур её об этом очень просил и ни разу не улыбнулась, когда читала главу, где все поют ''Славное море, священный Байкал''. Хоть Артур ей сказал, что это самая смешная глава романа. Потом она подняла на Артура свои водянисто-голубые англо-саксонские глаза. В глазах этих стыла мука от неимоверных и бесполезных умственных усилий.
И, наконец, выдавила из себя: ''Артур, я догадываюсь почему это смешно. Это намёк на ГУЛАГ, да?''

Возвратимся на географическую Родину в конец пятидесятых. Сравнительно недолгий, героический период ''стиля'' был связан с разными запретами. Официально считалось, что узкие брюки, туфли на толстой подошве, набриолинненый кок ''а ля Элвис Пресли'' и, наконец, неправильные танцы, буги-вуги, а затем рок-н-ролл, это всё западная идеологическая диверсия. Со всем этим с переменным успехом боролись школа, комсомол, милиция и сатирики-юмористы.
В коцне пятидесятых главный сатирический журнал страны ''Крокодил'' отводил карикатурам на стиляг половину своих страниц. Другая половина привычно отдавалась под карикатуры на американских империалистов, немецких реваншистов и прочих поджигателей войны. Так как основным видом борьбы советской печати была борьба за мир. О, если бы бедные американцы, немцы, французы, англичане и прочие западники знали: какие они кровожадные и как они хотят развязать новую войну, в отличие от кремлёвских голубков, им, конечно же, стало бы очень стыдно.
К счастью, все эти поджигатели войны советских газет и журналов не читали.
Поэтому, жили себе не тужили, даже не догадываясь о своей крайней кровожадности.
К началу шестидесятых ожесточённость борьбы против узких брюк и толстых подошв стала спадать. Тем более, что мода резко поменялась, и вражеская шкура-одежда в виде этих самых пиджаков с ватными плечами, широких гастуков с пальмами и толстых подошв вместо того, чтоб быть поверженной в прах совместными усилиями георгиев-победоносцев из юмористических журналов, комсомольских комитетов и милиции, просто растворилась в небытии.
Модными стали узкие, почему-то клеёнчатые, а не матерчатые галстуки, и даже не галстуки, а просто шнурки.
Пиджаки сделались кургузыми и маленькими, застёгивались теперь почти под горло на три пуговички.
Наконец, с туфлями тоже произошла разительная метаморфоза. Никой тупости и тостоподошвия. Туфлям теперь полагалось быть радикально чёрными, и обязательно с длинными, максимально узкими носками. Чем более сужался носок, тем ближе он был к правильной эстетике начала шестидесятых. Почему-то черные туфли с узкими носками начали называть мокасинами.
Хоть индейская обувь, так в оригинале назыавшаяся, внешне никак не походила на остроносые мокасины одесских стиляг. К мокасинам ещё полагалось иметь носки красного цвета. Что совсем неплохо сочеталось, красное и чёрное, как у Стендаля.
Но самым интересным новшеством начала шестидесятых оказалось магическое слово ''нейлон''. Появлились разные вещи из этого, как тогда считалось, божественно красивого материала.
Например, нейлоновые рубашки или нейлоновые плащи. Никто не замечал явных мучений, которые испытывали счастливые обладатели нейлоновых рубашек в жаркий одесский день. Они абсолютно не пропускали воздух и, поэтому, человек внутри своей рубашки, ощущал себя как в плохо спроектированном космическом скафандре. То есть, в таком скафандре где продукты обмена веществ девать некуда.
Но счастливые обладатели нейлонового великолепия таких мелких неудобств замечать не хотели. Они были одеты ПРАВИЛЬНО, а всё остальное не имело значения.
Артур тоже хотел быть одетым ПРАВИЛЬНО. Но всё это великолепие надо было покупать на толчке за огромые деньги.
Средняя цена только что появившихся нейлоновых рубашек была 30 рублей. В большинстве одесских вузов, месячная студенческая стипендия была меньше, а зарплата инженера считалась хорошей, если ему платили 90. То есть, рубашка стоила треть месячной зарплаты хорошего инженера и 15-тилетний Артур не мог просить у мамы и папы такие сумасшедшие деньги на экипировку. Но надо ещё было и другие составляющие гардероба добывать. А они стоили также сурово как и нейлоновое великолепие.
И, поэтому, Арур попросил папу устроить его летом после школы на работы. Оказалось, что это проблема. Потому что различные запреты на детский труд, которые придумало прогрессивное начальство, начитавшись Карла Маркса, описывающего жуткую экслуатацию детей в 18 веке, практически не давали здоровым лбам разбивающим друг другу носы одним несильным тычком, заработать хоть какие-то деньги, чтобы чуть-чуть облегчить жизнь родителям и решить скромные проблемы экипировки.
Но... вся советская экономика в целом, как-то работала именно вопреки всем запретам и ограничениям для неё придуманным прогрессивным начальством, потому что все ограничения и запреты преодолевались благодаря своим людям, хорошим и разным, на всех уровнях государственного устройства. Ну как у Кюстина по поводу русской традиции многочисленных запретных законов и другой русской традиции - их неисполнения. Когда за деньги, а когда и просто так, потому что людям в течении свой жизни свойственно приобретать друзей и любимых.
Среди них попадаются те, кто что-то может вопреки запретам. Поэтому и Артур с папиной помощью и вопреки запретам был принят на стройку подсобником.
Красавица Лиза Краснер, подруга юности отца, помогла Артуру дорваться до бетономешалки. Стройка эта была на Дальницкой, прямо напротив завода ''Кинап''.
Строилось СКБ Киноборудования.
Артур обеспечивал раствором двух женщин-штукатуров, Галю и Оксану. Было им чуть за тридцать, но тяжёлая работа на морозе, ветру и жаре задубила их кожу, и выглядели они старше. Зато у них были такие формы, что, когда Артур пытался охватить взглядом все эти изгибы, у него начиналось что-то типа морской болезни, его качало от всех этих впадин и выпуклостей. Впрочем, работа не давала сильно погружаться в качку. Артур тащил тачку с раствором от бетономешалки до подьёмника.
Потом тачка поднималась на третий этаж, где работали напарницы Артура, он же несся по лестницам без перил, чтобы появиться в нужном месте в нужное время, то есть тогда, когда подъёмник довезёт его тачку. Потом он ее подвозил к бадье, куда перегружал раствор совковой лопатой, затем его дамы с неимоверной скоростью выляпывали все это на стены, и надо было всё начинать сначала.
Но Артуру всё это нравилось. Сил хватало и даже прибавлялось ото дня ко дню.
А самое приятное было в обед. Дамы Артура доставали четвертинку, луковицу, сало, хлеб, Артуру доставалось совсем немного - грам 80, только чтобы чуть-чуть захорошеть, но горькая водка шла удивительно легко и казалась сладкой. Кроме того, после еды, они обе тискали его почти по-матерински.
Но груди напарниц величиной с хороший херсонский арбуз, вызывали у Артура совсем не сыновьи чувства. И это было тоже прекрасно и очень ему нравилось.
Гале и Оксане, в свою очередь нравилось, что им раствор подносит не какой-нибудь Ваня со Слободки или Мыкола с Нерубайского, а жидёнок из интеллигентной семьи, которого зовут не по-человечески, а по-иностранному.
Весь природный антисемитизм простых украинских женщин в таком случае переплавлялся в умиление этим приятным, социально-ласкающим их фактом.
То есть маленький украинско-еврейский фаланстер с невинно-сексуальными играми, тяжёлой работой и умеренным пьянством, был полностью гармоничен, как и полагалось ему быть по учению отцов утопического социализма.
В довершение всего, дамы Артура ещё научили его петь украинские песни и уже через несколько дней к концу обеда троица оглашала стены недостроенного здания весёлым:

Вин наився тай напывся,
Ну да я, ну да я,
Щей до менэ прытулывся,
Ну да я, ну да я.

Или романтически всёпозволяющим:

Гуляй моя доню, З вечора до рання,
Щобы ты спомынала, свое дивування.

Впрочем мать не сразу становилась такой широко мыслящей.
Первый куплет начинался с жалобы на неё:

Была мэнэ маты бэрэстовым прутом,
Щобы я нэ стояла з молодым рэкрутом.

Но к концу песни прогрессивные взгляды побеждали и мать смягчалась.

Два месяца такой идилии принесли Артуру 120 карбованцив. Третий месяц каникул того лета Артур использовал для вполне заслуженного отдыха ... в пионерском лагере. За многие годы он привык к летней отсидке и ему страшно не хотелось окончательно рвать с детством и с лагерями. О лагерях мы ещё вспомним.
Но главное: было с чем ехать на толчок. И Артур поехал туда в ближайшие выходные. Моряки исправно снабжали одесситов правильными вещами, проблема была только в деньгах, то есть все это напоминало нормальный капитализм, где всё есть, только плати.
Платить было чем, поэтому Артуру удалось купить не простую белую нейлоновую рубашку, как у всех: добавив к обычным тридцати ещё 5 рублей он стал обладателем совершенно сногсшибательной рубашки... алого цвета. Такой рубашки не было в Одессе ни у кого. Во всяком случае Артур ни на ком такую не видел. Социальная нагота была надёжно прикрыта и блестящий выход в свет был обеспечен. ''Ну держись, Бульвар!'',- шептал счастливый Артур разглядывая себя в зеркале в столь потрясающем наряде.
Но уже через несколько месяцев после покупки правильных вещей, Одесскую прогрессивную молодежь потрясло совершенно новое явление в культуре одежды.
На толчке появились 'доки''. Это были странные, обтягивающие ноги брюки из синей парусины: с заклёпками и швами, простроченными другого цвета нитками.
Брюки эти в Одессе появились чуть раньше чем в северных столицах, моряки постарались. Поэтому в Одессе они первоначально назывались не так, как впоследствие были названы в этих столицах, то есть, по их оригинальному американскому названию - джинсы. Первые года два после их появления джинсы назывались в Одессе доками. И считалось, что их оригинальное назначение - спецодежда портовых рабочих - докеров, в портах Атлантики по её обе стороны.
Именно это название звучало в одесском варианте бессмертного рок-н-ролла Билла Хелли ''Рок эраунд о'клок'', который в СССР почему-то назывался ''Рок вокруг часов'', а не ''Рок - круглые сутки''.
Впрочем, джинсы фирмы ''Рэнглер'', в Союзе назывались ''Вранглером'', и это тоже никого не удивляло. А вот ''Рэнглер'' бы удивил.
Знаменитый рок оброс бесчисленными куплетами, куплеты сочинялись, когда что-то происходило. Например, когда баржу с четырьмя солдатами унесло в Тихий Океан неизвестные сочинители дополнили вечный рок куплетами про эту историю:

Как на Тихом Океане
Тонет баржа с чуваками
Чуваки не унываю,
Под гармошку рок лабают.

Но основными и самыми ранними куплетами были такие:

На перекрестке двух дорог,
Стоит терем-теремок,
То не терем, а бардак,
Все танцуют мамбурак,

Эймамбо-мамбурак,
Эймамбо-мамбурак,
Эймамбо-мамбурак,
Это танец для стиляг.

На нас МОКАСИНЫ и ДОКИ,
В коммунизм нас не возьмешь,
Любовь мы ищем только в роке,
Мы - золотая молодежь!

Спутник, спутник, ты могуч,
Ты гоняешь выше туч,
Прославляя до небес,
Мать твою - КПСС,

Наш советский славный герб,
Тяжкий молот, острый серп,
Хочешь - гни, а хочешь - куй,
Всё равно получишь...

дальше не трудно догадаться. Как видите, незамысловатые слова ''Рока - круглые сутки'' в СССР превратились в махровую антисоветчину. Вот такой вот рок-н-ролл получился. Так что, про идеологическую диверсию-то, чистая правда оказалась. Все песни взрослых стиляг, конечно же, распевали их младшие братишки и сестрёнки, в школах и в подворотнях, на переменах и на пустырях, барабаня по партам или по дырявым, выброшенным на свалку кастрюлям. Иногда даже и на уроках, например, на уроке пения, когда училка куда-то выходила и можно было барабанить по клавишам раздолбанного пианино три аккорда годных для всего тогдашнего рок-н-ролла: тонику, доминанту, субдоминанту.
Эпоха стиляг заканчивалась, ей на смену шла эпоха Биг-Бита, между тремя аккордами первых рок-н-роллов и песнями Битлз, казалось, пролегла целая геологическая эра, но всё это произошло очень быстро и вместилось в годы юности одного поколения, поколения, к которому принадлежал Артур.