|
|
|
*
* *
Тихо. Только сердце бьется
Где-то рядом за стеной.
И далеко у колодца
Скрипнул ворот нарезной.
Где-то едет электричка.
Не отсюда. Не сюда.
Счастья рвется перемычка,
Очень тонкая всегда.
После будет шов умелый,
Будет тоненький стежок.
Все покроет снова белый
Новорожденный снежок.
Страшно - вдруг опять порвется
Нить на ткани кружевной.
Сердце тихо захлебнется
Кровью, холодом, слюной
И безмолвно разобьется -
Как от пули разрывной.
12 июля 1987
|
|
|
*
* *
Играй, моя пиликалка, пока
Всех струн тебе не оборвали,
Покуда не пустили с молотка
Последних нот полета и печали.
Играй, моя трещоточка, едва ль
Дадут нам все исполнить, что хотелось.
Пусть жарит август и студит январь -
Ни звуки не изменят нам, ни смелость.
Играй, моя дуделка, не успеть
Мне от мокроты свой очистить голос.
Край близится. С обрыва не взлететь.
Попробуем собой засыпать пропасть.
|
|
|
*
* *
Ты - мое чудо,
Ты - мое чадо.
Речи запруду
Трогать не надо.
Ты - моя страсть,
И ты - моя совесть.
Ты - моя власть,
И ты - моя вольность.
И ты - моя гордость,
Зыбкая вечность,
Лихая покорность.
Тихая пеночка,
Долгая ночка.
Ты - моя девочка,
Ты - моя дочка.
1991
|
|
|
На
память о...
Мадам, вы были так милы,
Так упоительно прекрасны,
Что к вам меня тянуло властно,
Как тянет в пропасть со скалы.
И дальним залпом тихих труб
Навеки этот миг отмечен,
И раскололось время встречей
Моих и ваших скользких губ.
|
|
|
* * *
Это какая улица? Улица Мандельштама.
Вот и площадь Ильинского,
Парня не исполинского,
А скорей - даже хилого,
Малого милого,
Кем-то любимого,
Кем-то забытого,
Битого,
Да не убитого.
Человек он был странный -
Не любил мыться в ванной,
А мокрый стоял у крана,
Просыпался не рано,
А ложился и вовсе поздно,
Был не грозный,
Не очень гибкий,
И, как выше отмечено - хлипкий,
И совсем не суровый.
Умел обращаться со словом,
Не умел ходить в магазины,
Часто ныл без причины,
Иногда был похож на мужчину,
Иногда - на тупую скотину.
Был он мыслей не розовых,
Интересов разбросанных,
А характера - свинского,
Потому вся в колдобинах - эта площадь Ильинского.
1990, декабрь
|
|
|
*
* *
Воротишься на родину. Ну что ж...
Возвратишься домой. Не беда.
Это, в общем, не так уж и плохо.
Печь затопишь. Зевнешь без труда.
Призовешь на экран скомороха.
Греют сердце - носки и халат.
Чай с наперстком какого-то рома.
Тишь тумана. Травинок парад.
И неровной луны глаукома.
Глохнут - мыслей усталые волны.
Свечка гаснет, мигая угрюмо.
Ничего не случается в полночь -
Не жалей, не страшись и не думай.
Лик у жизни в теченье сезона
Заменяет улыбки на корчи -
Завтра утром, замерзший и сонный,
Сваришь кофе, покрепче, погорче.
Не добавив по лености сливок,
Обожжешься, и в ту же минуту
Вдруг душа, подлетев боязливо,
Вновь попросит у тела приюта.
|
|
|
*
* *
Прикосновения попытка
Замаскирована. Робка.
Смахнет внезапную улыбку
Предусмотрительно рука.
Взгляд, ускользнувший в суматохе,
Дотронется до узких плеч -
Как фехтования уроки,
Размечен график первых встреч.
И - осторожные рапиры -
Слова при выпадах поют -
Друг друга пробуют вампиры
На совместимость и уют.
Висит в пространстве знак вопроса,
Пятнают небо фонари,
В душе, недавно безголосой,
Какой-то пламень говорит.
И дням подсчет ведется строгий,
Пока в картине три мазка -
Меня ласкает понемногу
Необоримая тоска.
Несильно жмет, небольно гладит -
Бесцеремонна и кротка.
Как пробуждающийся кратер -
Ошеломительно сладка.
1996-97
|
|
|
НЕЧТО
ЯПОНСКОЕ
Снег свалился. Снова - крайность.
Есть в зиме один изьян.
Вся вселенная: Хоккайдо -
Царство белых обезьян.
Город плачет, город стонет,
Небо клонится к реке.
Улизнувши от погони,
Обезьяны пьют сакэ.
Ждет погибели сашими -
Рыбы бархатный лоскут:
Обезьяны, став большими,
С удовольствием живут.
Фудзияма пахнет утром,
И росы дымится плед.
Ну а мы, носы напудрив,
Заметем хвостами след.
Над порывами бурана
Светит лунный водоем,
А две снежных обезьяны
Все бормочут о своем.
Словно им укрыться негде,
Строят пальцев бахрому
На зверином диалекте,
Непонятном никому.
февраль-март, 1999
|
|
|
КОНЕЦ
СЕЗОНА
1. Пейзаж
Голый лес прекрасен пустотой,
Мелкого снега фатой,
Скальпелем ветра,
Листвы пружинящим фетром
И медью густой.
Темноты подступающей шаль
Подслащает печаль
Свободы от горького бремени,
И уходит со скоростью времени
Двух морщин заострившихся сталь.
На развалинах здания
Наступает пора прощания,
На стекле ветровом
Вытирается рукавом
След твоего дыхания.
2. Молитва
Ее, которую я любил,
Пожалей, не губи.
Возврати на круги -
Пусть движенья руки
Снова станут легки.
От самой от себя: сбереги,
Защити от потери и боли,
От тревоги и вольной неволи,
И нежданной напасти в пути...
И, конечно - грехи отпусти.
3. Дождь
Расставания ремесло
Состоит из нескольких слов,
Приговора, не подлежащего суду,
Мотора на холостом ходу,
Взгляда, брошенного на часы,
И разлитой вечерней росы.
Был на касания скуп
Лед шелушившихся губ,
И в автомобильном мешке
Прикоснулась щека к щеке,
И не встретились в последний раз
Траектории сухих глаз.
февраль-март, 1999
|
|
|
*
* *
Что за знакомство! И что за соседство!
Нет от блаженства целебного средства -
Видимо, нам друг от друга не деться -
Словно не хватит обыденных бедствий.
Будто нам мало креста и кургана,
Жгучей зимы, прилетающей рано,
Неисцелимого с детства изъяна,
Ржавых гвоздей и венков из бурьяна.
Мало - душе пребывать в нищете,
И возвращаться домой на щите,
Вечер - в обиде, а ночь - в тесноте,
День - в глухоте, слепоте, немоте.
Снег разрыхляют босые дожди,
Волосы вьются, забыв бигуди,
Но не грусти, а замри - погоди -
Главные беды у нас впереди.
|
|
|
*
* *
Чашки весов заморозил холод,
Ярды растягивая на метры,
Вздернул на дыбу ошпаренный город
И отхлестал запоздалым ветром.
Вдруг возникает кем-то даримое
И застывает, коснувшись виска,
Необоснованное и не мнимое
Чувство, что перемена близка.
Навсегда к этой ночи приклеились
Ощущение многокрылости,
Благодарность за своевременность
И прошение о милости.
А на память осталось вложено
В уста онемелые слово сие -
Человек доказательство бытия Божия
Получает через собственное бытие.
Весеннее равноденствие, 2002
|
|
|
|
|
|
|
|
|
