Вступление

Предисловие к книге
"Резьба по камню"

Резьба по камню
(отрывок)

Деловая переписка
(отрывок)

Пирамида
(Сценарий для Питера Гринуэя)

          Поначалу пожар пытались тушить. Ободранные силуэты скользили сквозь дым и крик, передавали из рук в руки полупустые кувшины и горшки, надеясь если не победить огонь, то хотя бы его задержать. Уверенное в себе пламя ухало в ответ, щелкало искрами, плевалось жаркой копотью и никуда не торопилось. Постепенно люди, истощенные усталостью, голодом и бессонницей, тоже стали двигаться все медленнее и медленнее. И очень скоро всепоглощающая воронка безнадежности захватила даже самых смелых и отчаянных. Наконец и они, подобно остальным, застыли перед открывшимся зевом неотвратимости. Город было не спасти. Оставалось только оплакивать его и свою собственную судьбу.
         Ждать пришлось недолго. Стены подались одновременно в нескольких местах, и треск обвалившихся мостков слился со стонами раздавленных людей. В ту же секунду к грохоту битвы добавился неудержимый каркающий вопль. Он молниеносно разрезал воздух и воцарился над Городом. В этом пронзительном кличе было все: предвкушение богатой добычи, ярость торжества и беспощадность победы. Снопы пущенных в упор стрел жалили последних защитников укреплений. Те сначала пытались увернуться, прыгая, подобно ярмарочным плясунам, потом роняли оружие, кружились на месте от нараставшей боли, становились все более удобной и потешной мишенью, и, в конце концов, ползли в сторону воинов противника, умоляя прикончить их и тем поскорее избавить от мук. Или лежали, дергаясь и хрипя, обессиленные медленным утеканием жизни через два десятка кровоточащих отверстий. Некоторых жалели и убивали, перерезая горло неуловимым движением мечей, на других не обращали внимания, и они оставались корчиться посреди покрытых кровью и мусором тростниковых щитов.
         Внезапно прочистившееся горло огня издало оглушительный высокий крик, на мгновение заглушивший все прочие звуки. Что-то гулко и тяжело обрушилось - наверно, одна из башен. И горение сразу же перешло в равномерное потрескивание, аккомпанировавшее человеческому вою, несшемуся со всех сторон. Так барабаны и бубны управляют танцорами во время больших празднеств на Храмовой Площади. Но ведь происходившее и было праздником, - праздником победителей. Наступало время жертвоприношения. Было ясно, что в живых пришельцы не оставят никого. Почти никого. В этот момент Малк решил приготовиться к смерти.
         Было горько оттого, что гнев Богов последует за ним до Конца Времен. Ибо ему предстояло умереть неочищенным, и долго лежать неоплаканным и необмытым, пока полуразложившееся тело не сволокут к общей могиле и не забросают песком. Не бывать ему погребенным в Обиталище Мертвых, не плыть через Реку запеленутым в желтый саван посреди плоской похоронной ладьи. Не проводят его с земной поверхности сыновья, не покоиться ему посреди бесконечных коридоров Приюта Ушедших Душ, не умилостивить сторожей Последнего Перехода подношениями и жертвами. Ни на какой, даже самый пустяковый обряд времени уже не было, поэтому Малк ограничился короткой молитвой Повелительнице Подземного Мира, прося уменьшить предстоявшие ему загробные невзгоды и испытания. Теперь оставалось только надеяться на милость Пустоглазой Царицы. К сожалению, Малк не мог пообещать, что его семья отблагодарит грозную богиню обильными дарами, возлиянием вина и частым воскурением благовоний. В лучшем случае жене и детям предстояло рабство в одном из ближайших городов, если кочевники захотят сбыть их по дороге, а не уведут с собой за тридевять земель.
         Проговорив молитву несколько раз, Малк сел на песок, подобрал ноги под себя и стал ждать, когда его убьют. «Лучше бы, - подумалось ему, - со спины, чтобы я его не видел. Хотя как тогда разыщу его под землей, среди серого тумана, как узнаю имя, как нашлю проклятия на его детей?..» Неподалеку кто-то заблеял. «Откуда здесь взяться овце, ведь всех съели?» И Малк сразу понял, что это был человеческий стон. Новый звук повторился, умножился и многократно отразился от смешавшейся с небом дымной пелены. И застыл. А потом расширился и повис в воздухе, вместе с хрустом и чавканьем разрубаемой плоти. Как будто кто-то напряженно и с усилием выполнял необходимую трудовую повинность и хотел с ней поскорее разделаться. «Как на осеннем Празднике Плодородия, когда режут специально откормленных баранов». Извергаемые человеческой утробой предсмертные вопли ничем не отличались от криков убиваемых животных. «Правильно, так и должно быть, - решил Малк. - Видно, эти люди от страха и горя уже расстались с даром Эн-Нуги, со своею хрупкой и недолговечной душой, а ведь мы более ничем не отличны от прочих тварей, сотворенных Им из той же синей глины». Мычание избиваемого стада подходило все ближе и ближе. Мимо промелькнуло несколько обезумевших лиц, уже не лиц, а масок - нет, скорее черепов. «Неужели и я так выгляжу? - Малк старался не смотреть по сторонам. - Может, закрыть глаза?» В это время совсем близко раздался крик.
         Из облака дыма выполз бурливший человеческий обрубок, за которым тянулся грязный коричневый след. Малк силился оторвать взгляд и не мог, завороженный открывшимся ему ликом смерти. Страх уже не существовал, ибо чувства исчезли. Вытянутые руки застыли в неподвижности, словно не зная, что делать с раненым, - оттолкнуть или обнять? Клокотавший кусок плоти дотянулся до Малка и совсем по-детски уткнулся ему в живот. В ноздри ударил запах разорванного сырого мяса. Малк ощутил, как его внутренности вдруг окаменели и прилипли к спинному хребту. Две высокие остроконечные тени вдруг выросли с обеих сторон, заслонили свет и одновременно выбросили в воздух длинные палки. Измученный обрубок судорожно вздохнул и покрепче прижался к Малку, окатив его потоком пузырившейся желчи. «Ах-х!» - и Малк сначала услышал, как наконечник копья пробивает одно тело и входит в другое, а потом уже почувствовал короткую режущую боль в плече. И тут же обрушившаяся с другой стороны палица затмила небо и бросила Малка на землю. Искаженное солнце превратилось в черную точку, молниеносно хлестнувшую его по глазам. Последний звук, выросший в ушах Малка, до удивления походил на сдавленный треск ломающихся костей.

         Знамения не предвещали ничего доброго. Это Малк понял по тому, как озабоченно копошился во внутренностях жертвенного барана Озаренный Светом Грядущего, как старательно расправлял он печень, всматривался в нее с разных сторон, пытаясь оттянуть объявление неизбежной воли Богов. Да ведь не в силах человеческих изменить написанное на Небесных Скрижалях! К этому времени Город уже несколько дней полнился слухами о пришедших с востока кочевниках, якобы перебравшихся через верховья Реки на самодельных плотах. В короткой и страшной битве они разбили царя соседней Муртанны, перерезали всех пленных мужчин, а затем разграбили и сожгли дотла саму Муртанну, оставив на ее месте пепелище. Непонятно, кто мог принести эти вести, если на базаре в один голос утверждали, что спастись не удалось никому.
         «Слава всемогущим! - наконец проревел с помоста глашатай. - Слава сохраняющим Город и не отвернувшимся от него. Слава великой заступнице Нингирдуин!» Малк заметил неподалеку небольшой обломок песчаника, уперся в него одной ногой, приподнявшись над колыхавшейся рябью человеческих голов, и увидел, как Великий Жрец что-то старательно втолковывает Правителю Города, указывая на бараньи кишки, распростертые на жертвенном камне. Потом в воздух взвился столб белого дыма, но тут же и растворился в тягучей полуденной мари. И почти одновременно с осевшим на площадь недоумением возникло какое-то движение: заторопились барабаны, двери Храма сразу же открылись, и служители на помосте засуетились, собирая свои принадлежности. Малка столкнули с булыжника, но он еще успел увидеть, как расступился и сомкнулся строй Верных, сопровождавших Правителя. Что именно сообщила Нингирдуин Предсказателю Предрешенного, осталось неизвестным.
         Ближе к вечеру бубны затараторили снова. На этот раз велением Правителя жителям было приказано готовить оружие и собраться наутро по своим кварталам в полной боевой готовности. «Защитит Город Великая Богиня! Но хочет Она увидеть своих верных помощников!» - кричали глашатаи. Иного Малк и не ожидал. Уж конечно, пленные муртаннцы не стали скрывать местоположение и богатство Города от победоносного врага. Ведь всякий попавший в беду мучается не самой бедой, а своим одиночеством по несчастью. Значит, через несколько дней надо ожидать непрошеных гостей.
         Впрочем, Малк обратил внимание, что его тягостных чувств почти никто не разделял. Может, дело было в том, что у всех на памяти еще оставался последний набег. С той поры прошло, пожалуй, всего лишь семь или восемь Урожаев. Тогда, правда, пришельцы прошли Муртанну насквозь без грабежа и боев, получив от соседей обильные подарки и проводников, знающих быструю дорогу до границы сопредельного государства. Несмотря на это, застать горожан врасплох не удалось.
         Пограничные башни завертели дымными хвостами, предупреждая о надвигающейся грозе. Цепочка сигнальных костров добежала до Города быстрее самой выносливой лошади. К тому же, приближался праздник Нингирдуин, и поэтому наместники почти всех провинций съехались в столицу, сопровождаемые многочисленными воинскими отрядами. Однако плохи были бы их дела, если бы не заново отремонтированные стены. Малк знал об этом из первых рук, ведь во время работ он был старшим подмастерьем на южном участке. Починка продолжалась несколько лун, со всех трех сторон - на восходе Город прикрывала неодолимая Река, создание Небесных Богов. Переплывая через нее, любое войско рисковало наполовину утонуть, а оставшиеся в живых выбирались бы на берег легкой добычей - поодиночке и совершенно обессиленные. Так вот, в ту пору на стройке заставили работать всех городских каменщиков, придав им в качестве подмоги множество дворцовых и даже храмовых рабов. Позже Малк узнал, что одновременно были срыты стены в двух небольших пограничных городах. Видно, Правитель хотел, чтобы в случае опасности у наместников не было соблазна отсидеться по своим крепостцам, в надежде, что враг обойдет их стороной по пути к богатствам Города. Оттого, должно быть, они так дружно явились на праздник Нингирдуин. И все равно не убереглись.
         Двоих наместников, не принадлежавших к Дому Правителя, тут же послали навстречу врагу, а чтобы это не выглядело безрассудством, придали им одного из племянников Царственного вместе с двумя десятками Верных. Недалеко от Города небольшой отряд попал в засаду и сначала хотел сдаться, но оказалось, что иноземцам пленные не нужны. Тут битва завязалась вновь и закончилась лишь с гибелью почти всех, попавших в окружение. Однако они продали свои жизни весьма дорого, и в сумеречной кровавой кутерьме кому-то удалось спастись. На следующий день уцелевшие добрались до Города и сообщили подробные сведения о противнике, его численности и воинских достоинствах. Скорее всего, налетчики решили, что им удалось уничтожить все противостоявшее войско. Только этим можно было объяснить их безрассудную наглость, ибо, когда день спустя они появились под стенами, горожанам удалось их еще раз пересчитать и убедиться, что муртаннцы, пожалуй, перетрусили. 
         Немедленный штурм закончился с большими потерями для нападавших. Укрепления были высоки и прочны, а стенобитными орудиями пришельцы не владели. Ночью Верные выскользнули из Города и напали на утомленных врагов. Несмотря на внезапность, резни не получилось. Пришедшие в себя грабители отбивались с умением и упорством и явно превосходили городских воинов в рукопашной. Бой вышел страшным и кровопролитным, в живых осталось не больше половины участвовавших в вылазке храбрецов. Однако вражеские потери тоже были изрядными, и поэтому назавтра кочевники сволокли трупы своих в одну кучу, насыпали над их телами высокий рыхлый курган, обошли его медленным и заунывным хороводом, а ночью снялись с места и исчезли так же неожиданно, как появились. Курган было решено не разрушать, дабы не прогневить Бессмертных, а наоборот, построить на нем святилище багровощекого бога Эйи, покровителя войны и любителя человеческой крови. Собственных убитых горожане хоронили в течение нескольких дней, и Малк никак не мог отделаться от мысли, что с их стороны погибло гораздо больше людей, чем могло уместиться под холмом, возникшим у крепостной стены. При заходе Светлой Колесницы он выглядел совсем незначительно. По рассказам участников битвы, иноземцы действительно были страшны в бою и умирали не иначе, как захватив под землю двух или трех человек. Но, быть может, победители и преувеличивали, - так обычно люди делают со своими заслугами. В любом случае, если бы не стены...
         Но ныне плач об убитых давно утих, а память о победе осталась. Видать, потому горожане и не слишком беспокоились. Но кто лучше Малка знал, что дело теперь обстояло совсем не так, как в прошлую войну? Старый Правитель умер три Урожая тому назад. Новый Владыка Города больше всего любил охоту и иногда неделями не заглядывал в Обитель Власти. Недавно Малк прошелся вдоль южной стены - он любил иногда поглядеть на свою работу. Кое-какой ремонт ей бы, конечно, не повредил, но, в общем, все выглядело прилично. Малк даже улыбнулся от удовольствия, что было ему не свойственно. Но тут его словно кто-то дернул, и он прошел чуть дальше, за Вторую Угловую Башню. И сразу же помрачнел и обеспокоился. 
         Со стороны Яркой Звезды, там, куда пришелся основной удар нападавших во время последнего набега, стены во многих местах просели и обветшали. Назавтра Малк отправился к Уху и Руке Правителя, тому советнику, который вершил Владетельный Суд в эту луну. Его сначала принял младший служитель, потом старший. Малка заставили несколько раз повторить одно и то же и дважды записали сказанное. Обе таблички сверили, и старший служитель ненадолго исчез, вернулся и повел Малка за собой. Советник ждал их в небольшом тенистом дворике, спрятанном где-то в глубине Дворцовой Канцелярии. По бокам стояли двое Верных. Он внимательно выслушал Малка, но ничего не сказал. Это был хороший знак, и Малк вернулся домой очень довольный. Наступила новая луна. И пронеслись слухи, что Ухо и Рука Правителя назначен наместником в какой-то отдаленный город. И ни один глашатай не появился в квартале каменщиков, не созывал выслушать срочное повеление Того, Кому Нингирдуин Вверила Власть. Малк решил пойти к другому советнику, но все почему-то откладывал, да так и не успел. Может, оттого и появилось у него в животе неприятное, сосущее беспокойство.
         По-видимому, на военном совете было решено выступить навстречу врагу. Поутру, выйдя со двора, Малк заметил, что небольшие отряды бодро разговаривавших солдат неторопливо тянулись к Северным Воротам. Однако его не покидало чувство опасности и неразберихи. К собравшимся в центре квартала каменщикам никто не пришел и ничего не сообщил. Не зная, что делать, каменщики толпились у дома Старшины, запрудив тесную площадь десятками крепких, привыкших к тяжелой работе тел. Поразмыслив, Малк направился в сторону базара - там тоже было множество вооруженных людей, не понимавших, куда им следует идти. Говорили разное. Дескать, Правитель сам выступил против врага рано утром. Нет, выступит нынешним же вечером. Ожидается подмога от Наместника Запада. Нет, Наместник Запада прислал письмо, в котором говорится, что он выступить никак не может. Ну, в любом случае - хлеба-то на складах полно, продержимся сколько нужно. А вот и нет, ни одна баржа с пшеницей в Город не приходила уже две луны, а Наместник Юга уверял Властителя, что искупит задержку тем, что осенью поставит продовольствия на треть больше обещанного. В общем, обратно в квартал Малк возвратился ни с чем. Каменщики просидели на площади до вечера, а потом порешили разойтись на ночь по домам, оставив на всякий случай нескольких караульных.
         Колотушки застучали незадолго до рассвета. Так и не сумевший заснуть, Малк вскочил с подстилки, опоясался, схватил копье и выбежал из дома. На улице было сумрачно, шумно и тревожно. Опять-таки, никто толком ничего не знал. Посовещавшись, старейшины решили вести каменщиков к южной стене, как в прошлый раз. По дороге Малк снова увидел солдат: теперь они шли группами по трое-четверо, неуверенные и усталые, поддерживая особенно изнеможенных. Многие были ранены, и в глазах у них Малк увидел то же, что у себя в душе, - растерянность.
         По оружию узнав в одном из встречных командира сотни, старейшины подошли к нему, представились и спросили, что происходит. Ответ был самым неутешительным. Все войско, усиленное многими Верными, действительно вчера вскоре после полудня выступило навстречу врагу и заночевало не так уж далеко от городских стен. Все полагали, что кочевники находятся в двух-трех дневных переходах от столицы. Поэтому Правитель намеревался дать бой неподалеку от Черных Болот, где в силу узости проходов и гатей было легко сдерживать нападающих, даже заметно превосходящих числом. Напрасно некоторые предостерегали его от этого замысла, говоря, что по узким, но проходимым тропкам неприятель сможет пробраться в тыл войска и сразу лишить Город защитников. «Откуда иноземцам знать наши гати?» - воскликнул Правитель, добавив, что сам воспользуется ими после первого боя, дабы уничтожить пришельцев. Но до худших опасений дело не дошло. То есть случилось гораздо более ужасное. И гораздо быстрее. Ибо кочевники оказались много стремительнее, чем кто бы то ни было мог предположить.
         Армия была разбита поутру, в самом начале марша, еще не успев толком проснуться и свернуть лагерь. Первый удар пришелся как раз на лучших городских воинов, тех, кто построился раньше прочих и выступил, не дождавшись остальных, без какого-либо прикрытия. Выросший как из-под земли отряд вражеской конницы внезапно налетел на растянутый строй беззащитных пехотинцев, рассеял их и ворвался в центр растерявшегося войска. Боя почти не было, ибо вслед за передовыми частями противника в сражение сразу же вступили его главные силы и довершили разгром. Верные еще недолго пытались сопротивляться, но пали почти до единого. Правитель бежал одним из первых и вроде бы успел спастись. Кроме него, уцелели солдаты, оказавшиеся в тылу колонны, и еще немногие счастливцы, сумевшие выбраться из-под трупов, когда бой утих. «Но нас бы ничто не спасло. Ничто. Мы все обречены», - повторял офицер, уверяя слушателей, что количество пришельцев неисчислимо, а их стрелы способны заслонить солнце частоколом, и пробивают даже самый твердый панцирь. Малк верил и не верил. Ведь побежденные всегда преувеличивают мощь победителей. Мимо проходил еще один хорошо вооруженный воин со щекой, перевязанной бурой ветошью. Доспехи выдавали в нем одного из младших Верных. Его тоже остановили, и он в совершеннейшей точности подтвердил слова первого бойца.
         Раненые и утомленные солдаты тянулись к Городу все утро. Их никто не преследовал. Потом перепаханная тысячами ног дорога опустела и замерла в пылающем полдневном жаре. Прошло еще несколько часов. Заходящее солнце осветило безжизненную равнину, и сразу же за наступлением темноты послышался стук многих копыт. А когда черная безлунная ночь поглотила притихший от страшных предчувствий Город, десятки, нет, сотни бесшумных огней почти одновременно вонзились в окружающий мрак. Сосчитать костры было нельзя, их число не поддавалось записи. Но вскоре под беспощадным взором Небесной Колесницы стало невозможным даже закрыть глаза при взгляде на вражеский стан, даже отвести взор от выросшего под стенами человеческого муравейника, населенного беспощадными осами. Малк подумал, что если собрать в Город всех жителей Берега с женами, детьми и рабами, то и тогда вряд ли наберется столько людей. Или это ему показалось от страха? Да и знал ли он, сколько народа живет на Берегу, в раскиданных по краям каналов и мелких речушек деревнях, в городках, росших у изгибов Реки и на пересечении торговых дорог? Но теперь все они сидели, затаившись, и ожидали вести о спасении или гибели Города. Да и какая могла быть помощь от людей земли, знакомых лишь с плугом да мотыгой?
         Все ворота наглухо заклинили и завалили мешками с песком. Вдоль стены зачадили едким дымом котлы с кипящей смолой. Кто принял на себя командование обороной, было неясно. Говорили, что Правитель спасся, и что все приказания исходят от него. Другие утверждали, что Возведенный на Трон по Велению Нингирдуин заперся в одной из дальних комнат Обители Власти и не появляется даже перед своими ближайшими советниками. Однако теперь в происходящем чувствовалась чья-то направляющая рука. Большинство солдат двинулось к северной стене, а к ним добавились и многие ремесленники: кузнецы, ткачи и даже каменщики. Очевидно, тот, кто ныне управлял Городом, знал о слабых местах укреплений. А вот нападавшим это было неведомо. Хотя спустя несколько дней Малку пришло в голову, что быстрая смерть все же предпочтительнее медленной. А пришельцы вовсе не собирались снимать осаду после первого неудачного штурма.
         Когда жар притихал и воздух светлел, было видно, как на окраине стана кочевников играют дети, а женщины готовят пищу для воинов. «Это не войско, - неожиданно подумал стоявший на стене Малк, - это народ. Быть может, им просто некуда уйти?» Но было невозможно представить, что кто-то, еще более могущественный, согнал эту орду с места и бросил ее на Город. «А Боги? Не решили ли они наказать нас? Не зря говорили, что новый Правитель редко посещал храмы, охотился неподалеку от святилищ, а во время одного из важнейших празднеств и вовсе не удосужился направить жрецам Нингирдуин обычные приношения. Но если их послали Небожители, то не бесполезны ли наши усилия?» Тут Малк вспомнил, что им так и не сказали о знамениях, представших Главному Прорицателю. Впрочем, это ничего не меняло. Может быть, отчасти объясняло, но Город в любом случае был обречен. Уже не осталось ни лекарств для раненых, ни еды для готовых сражаться. Дети и женщины плакали в покинутых домах, ожидая голодной смерти. Малк не видел свою семью уже несколько дней и не знал, живы ли они. Дома у него был немалый запас сушеных лепешек, но ведь не беспредельный! И сколько можно протянуть на такой пище? «А если они умрут, то какой смысл сражаться? Если все дети умрут? Разве тогда можно одержать победу?» Но судьба не сулила им голодной смерти.
         За прошедшие дни осаждавшие неплохо изучили стены Города. Более того, им удалось проделать пролом в северной стене, который был наскоро завален землей и строительным мусором. И главный удар был нанесен в самое уязвимое место, как в беззащитную шею, открывшуюся между шлемом и панцирем. Как только взошло солнце, завопили трубы, загромыхали бубны, пролился дождь тяжелых стрел с зазубренными наконечниками, а затем на приступ двинулись главные силы врага. Чужеземцы дрались отчаянно и себя не щадили. Словно это была их последняя битва, словно не было у них за спиной бескрайних просторов, в которых они могли бы в случае поражения раствориться навсегда. Защитники держались несколько часов, но только потому, что стянули к пролому почти всех боеспособных воинов. Потом прибежал посыльный с вестью: раскаленные угли, брошенные метательными машинами, зажгли противоположную часть Города, огонь уже подбирается к Храму, а людей для тушения не хватает. От него хотели отмахнуться, но вестник напомнил, ссылаясь на Главного Жреца, что разрушение Обители Великих Богов означает загробное рабство и вечное проклятие всем жителям Города вплоть до пятого колена. Тогда на помощь отрядили десятерых, в число которых почему-то попал Малк. От усталости он даже не возражал. По-видимому, они ушли со стен совсем незадолго до следующего приступа, когда под напором ударов и тяжестью сражающихся рухнули смежные секции укреплений, после чего волны атакующих хлынули в Город, подобно тому, как, прорезав земляные валы, разливаются по неогороженной равнине воды Великой Реки. Вот тогда-то изможденные горожане и стали останавливаться - один за другим - в необоримой предсмертной тоске. Вот тогда начал молиться Владычице Подземного Царства старший каменщик Малк.

         Даже непонятно, как начать. И стоит ли рассказывать эту не вполне обычную историю? Кому, понимаете ли, любопытны потаенные углы чужого сознания? Ведь так можно и в самом себе обнаружить что-то неожиданное и страшноватое. А какому зрителю это нужно? Он-то не спеша приходит в темный зал и удобно устраивается на мягких стульях, чтобы, в первую очередь, забыться, а во вторую - забыть. А тут на него сваливается автор со своими сомнительными видениями. Хочется уйти. Впрочем, жалко потраченных денег, а на улице дождь (или холод). Приходится смотреть.

         Все-таки попробуем, в соответствии с известными законами, обозначить время и место действия. Время пускай будет нынешнее - чтобы не отягощать повествование выдуманными историческими деталями. Место - неопределенное, какой-нибудь большой, разлинованный - или разбросанно-сумбурный - но все равно полный потерявшихся людей город. Скорее на западе, чем на востоке, хотя это, впрочем, особенной роли не играет. В данном, сугубо конкретном случае.
         В достаточно просторной квартире одного из многоэтажных и относительно зажиточных жилых комплексов (ночной кадр: огненные змеи раскиданных окон напоминают о спящем драконе) обитают двое - он и она. Живут вместе уже несколько лет, детей у них нет, особенных забот тоже не замечается. Все движется довольно размеренно и распланированно, как и должно быть в нашу пастеризованную и обезжиренную эпоху. Работа, выходные, отпуск, снова работа. Кухня, стиральная машина, телевизор, газета, книга на диване, даже компьютер. С балкона видны длинные вереницы автомобилей, струящиеся по автостраде (это надо взять по диагонали - получится немного длиннее). Жена иногда подолгу стоит на балконе, курит и смотрит в проседающее над горизонтом небо. А муж не обращает на это внимания - он вообще не любит, когда она курит. Кроме того, он часто занят - поджимает работа, а он трудолюбив и обязателен. Тем более, что лишние деньги никому не мешают, а особенно - его жене: она иногда срывается, едет на белой машине в просторный стеклянный магазин и покупает что-то не очень нужное, но, как правило, весьма дорогое. Муж с ней не спорит - в конце концов, семейная жизнь предполагает разумные компромиссы. В какой-то момент он замечает, что жена стоит на балконе с телефонной трубкой в руках.

         Здесь возникает небольшой вопрос. Должно ли быть показано в кадре знакомство жены с другим - вы уже поняли - мужчиной? По законам литературы: совершенно не обязательно. Потому что происходящее можно описывать с точки зрения мужа, почти что от его лица. А для кино одной, пусть даже зигзагообразно движущейся камеры недостаточно - получится ограниченно и бедновато. Тут, впрочем, режиссеру предоставляется полная свобода действий. Только не надо ничего нереального. Может быть, в магазине? - нет, лучше в небольшом, но чистом ресторанчике (двигающаяся на третьей скорости пухлая официантка принимает заказ, забавно оттопырив локти), куда жена заходит перекусить субботним, нет, скорее, воскресным утром (в субботу - у них с мужем неторопливый семейный завтрак, в выглаженных халатах или пижамах, с кофе и поджаренными хлебцами, кефиром, творогом и неровно нарезанным маслом на очень маленьком блюдце). А до этого ночью - такие же неторопливые, но вполне взаимоприятные ласки, предшествующие расползанию участников на раздельные, накрахмаленно шуршащие подушки. Переход от сцены в спальне к сцене в кухне как раз лучше начать с вышеупомянутого масла - его оплавляющиеся квадратики сползают по стенкам глубокой и не очень удобной пиалы - и, быть может, наводят особенно проницательного зрителя на какие-нибудь фрейдистские мысли.
         Этим же днем (а все-таки лучше - следующим) жена знакомится с новым мужчиной. При этом я советую избегать всевозможных штампов. К примеру, мускулистого растрепанного брюнета в полурасстегнутой рубашке (волосатая грудь, немного развязное поведение и тому подобные атрибуты известных образов). Более того, мне почему-то кажется, что этот герой должен быть достаточно обыден внешне - и по двум причинам. Во-первых, проводится тонкая мысль, что на его месте мог быть почти что любой, а во-вторых - что дальнейшие трансформации, им переживаемые, вовсе не являлись предопределенными - просто его тоже захватил непредсказуемый водоворот. Знаете что? Я бы даже сделал его немного похожим на мужа героини: жестами или неумением аккуратно разрезать омлет. Вот почему она совсем не была встревожена, когда он в первый раз с нею заговорил, и даже слегка чему-то улыбнулась. Она прекрасно знала этот тип мужчин - чуть-чуть неуверенных, но постаравшихся убедить себя, что они не так уж плохо устроились в этом мире и тщательно скрывающих собственную беззащитность. И вот он начинает с ней разговаривать, она, что называется, дает ответную реплику, и между героями завязывается диалог. Тема и конкретные слова значения не имеют. Ибо важен контраст: ведь вы уже заметили, что с мужем они давно не разговаривают, просто обмениваются обыкновенными полубессмысленными фразами - они ведь живут вместе, а какие здесь могут быть разговоры?
         И в этом месте я бы тоже предостерег от банальностей. Не надо представлять мужа невнимательным и нечутким, не делайте из жены львицы в клетке, денно и нощно ждущей какого-нибудь шанса. Тем более, что здесь есть соблазн залезть в подсознание и вызвать на экран какое-нибудь из ее сновидений - хорошо, я согласен, но пусть оно только будет расплывчато и неопределенно, без лоснящихся тел и переплетенных ног. Ведь наши герои отнюдь не на грани, они очень прилично существуют - они живут в спокойном современном мире, без террора, войн и землетрясений, у них всего-то небольшие финансовые проблемы, и даже не проблемы, а заботы - к какому месяцу и на что именно удастся скопить денег. И все. Но, как известно, в том-то и загадка человеческого естества, что оно иногда стремится к неведомому от хорошего, что в один миг бросает спасательный круг обыденности, потому что привыкло к неизменности комфорта и принимает его за данность: вечную и не могущую быть утраченной. Слепота это или поиск, творчество или глупость? Неизвестно. Да и положа руку на сердце - нам ли в этом разбираться? Тут хотя бы попробовать запечатлеть неожиданность происходящего потрясения и его очень неполную психологическую обоснованность. Ведь в том-то и ужас внезапного разлома, что предопределявшие его трещины не просто незаметны с поверхности, а как бы вообще отсутствуют - и, есть ли они, нет? - можно выяснить только пост-фактум. Все дело в переплетении трещин и их густоте - но кому они видны до разрыва? Кому интересны после него?
         Итак, жена и второй мужчина знакомятся, разговаривают. На деле, их беседа длится много дольше, чем сам кинофильм, но этого, к сожалению, нельзя показать. Разработчик диалога должен двумя-тремя ключевыми фразами отметить те часы, во время которых наши герои идут навстречу друг другу. Ведь так важно понять, отчего это происходит?
         Да все от того же. Одиночество - есть причина и следствие всех наших душевных переживаний. Герои ничем не отличаются от зрителей. От одиночества бросаются в омут и в одиночку из него выползают (если выползают вообще). Чтобы потом отдышаться несколько месяцев или лет, снова затосковать и снова неуклюже и растопыренно прыгнуть с первого попавшегося обрыва. Наш второй герой - тоже одинок, только по-другому, может быть, он просто еще не успел испытать присущего героине иного рода одиночества, иногда называющегося одиночеством вдвоем. Ему пока неизвестно, что человек подобен пирамиде и может коснуться другого только одной, не им выбранной гранью. Он тоже потаенно несчастен, он тоже готов распахнуться и открыться: любой буре, любому сквозняку.
         После чего у них завязывается достаточно бурный роман - то есть, они от слов переходят к делу. Подробности - на усмотрение режиссера. Не подлежит, однако, сомнению, что жена в эти моменты распахивается, раскрывается настолько - и так жадно и радостно, что удивляет сама себя. Ну а немного не готового к этому любовника - просто потрясает. Поэтому он почти сразу же отключает мозг и отдается на волю волн. А жена неистовствовует. Иногда, по причинам, которые легко назвать физическими, она затихает и задумывается. Но вот здесь, пожалуйста, обратите внимание на двойственность испытываемых женой чувств: она и счастлива, и беспокойна одновременно. Ее что-то очень сильно тревожит и не отпускает. И необыкновенно быстро, в соотвествии с законами жанра, эта двойственность приобретает почти немыслимую остроту. Ведь жена не уходит из бывшей жизни, не будучи уверенной - почему? - в жизни последующей, и не прошлое она оплакивает, не будущее лелеет. Наоборот - она очень скоро устанавливает, что привычная среда обитания въелась, вошла в ее плоть, что сложно покинуть не только обжитую квартиру, не только совместный банковский счет. Выясняется, что и с мужем ее связывает что-то необъяснимое и, как ни странно, отнюдь не рассыпавшееся. Что она вспоминает о нем, волнуется - часто в самые неподходящие моменты. А новый герой этого пока не замечает, а если и замечает, то не придает особого значения - может быть, к нему еще ни разу не уходила чужая жена, и все происходящее для него внове. Или он просто отвык от женщин, а, возможно, не успел их узнать - такое тоже случается. И по всем вышеперечисленным причинам бездумно купается в запотевшем блаженстве. В этом месте зритель должен обязательно позавидовать любовнику, и на долю секунды захотеть оказаться на его месте.
         Теперь о муже. Он-то довольно многое замечает - еще бы, он же прожил с женой много лет, а в таком случае знаешь движения и интонации другого человека и легко видишь их внезапную перемену. Муж начинает волноваться, ибо страсть обыденная - тоже страсть, немного приутихшая, но отнюдь не погасшая. Нельзя же, в конце концов, гореть нескончаемым чувством и за завтраком, и за обедом, и за ужином? А потом - в постели - неустанно гореть опять. Людям свойственно конденсировать энергию - как раз на случай из ряда вон выходящих оказий, сходных с описываемой. Это - реакция инстинктивная, то есть природно обоснованная.
         Так вот, когда муж видит, что женщина - его женщина - медленно, но неуклонно от него ускользает - то он первым делом пытается отмахнуться от невозможного, конечно же, не может этого сделать, и постепенно, но очень верно начинает страдать. В довершение всего, в один прекрасный день (а все-таки лучше - вечер) жена официально и отчаянно ставит его в известность о происходящем. Ей просто некому это больше рассказать, она слишком горда, чтобы делиться с приятельницами своей разорванной душой, или, что гораздо реальнее - слишком одинока. Последнее обстоятельство можно подчеркнуть: пустая болтовня с сослуживицами, соседками и истошный бессмысленный телефонный звонок какой-нибудь полузабытой подруге юности. Видите, моя цель состоит в том, чтобы вам стало жалко всех действующих лиц этой, с позволения сказать, драмы. Тем более...
         Тем более, что жена пробует бороться с собой. Она решает, что новая страсть ведет в никуда - как и все страсти - и пытается ее оборвать. И все идет вроде бы ничего, да вот только выясняется, что собственный муж ей стал в физическом смысле неинтересен (я выражаюсь так замысловато, чтобы скрыть обычную мужскую беспомощность перед тайнами женской сексуальности). Опять же, конкретные обстоятельства, возгласы и выражения лиц - на совести актеров и режиссера. Что, впрочем, не может скрыть очевидного факта - она, увы, холодна, потому что несчастна (и наоборот). Наш любовник, кстати, тоже начинает испытывать муки различного рода, будучи неожиданно и беспричинно удален от свалившейся с неба любимой (и какой любимой!). Он-то совершенно не пытается бороться с собой - а громко и неустанно воет на луну, а потом бросается на поиски героини, и конечно же, ее находит. После чего весьма логичной представляется следующая сцена, в которой муж (достаточно уничтоженный предыдущей ночью) застает счастливого (счастливого?) соперника у себя дома. Еле дрожа, с пересохшими губами, он, стараясь не бежать, проходит в свою комнату - кабинет? - и осторожно прикрывает дверь.

         А его - не замечают. То есть в сознании наших любовников отпечатывается факт присутствия мужа в доме. Но они поначалу не придают какой-то важности подобному изменению интерьера. Особенно наплевать на это герою момента, победоносно царствующему над распростертым перед ним женским телом. Здесь, пожалуй, стоит отметить произошедшую с данным героем трансформацию. В начале знакомства с героиней он вовсе не так надменен, не так убежден в своих силах и достоинствах, особенно - физических. Опять же, известное дело - отдающаяся женщина всегда безумно возвышает мужчину в собственных глазах. Даже описавшийся зайчишка, будучи уверен в своей потенции, довольно скоро превращается в зажравшегося хорька.
         До жены гораздо быстрее доходит нетипичность, а главное - нечестность ситуации. С одной стороны, оказавшийся лишним муж почти ощутимо царапает плотный воздух будуара, или, иначе говоря, являет собой относительно заметное черное пятно, то и дело проступающее на багрово-бурном небе. А с другой - присутствие третьего действующего лица прямо за тонкой стенкой спальни приводит любовников к труднодостижимому иными способами уровню возбуждения. Героине становится стыдно собственного экстаза, ранее неведомых, или ведомых, но забытых (на ваше усмотрение) удовольствий. И она зовет мужа, чтобы поделиться с ним. Можете усмотреть в этом проявление материнского начала. Так сказать, его несколько странную сублимацию.
         Когда всколоченный бессонницей полуодетый муж слышит стук в стену, то сначала думает, что ему почудилось, и что он наконец заснул. Потом понимает, что нет - он пока еще не спит и пока еще жив. И идет на зов. А любовник возбуждается снова. И хотя жена уже немного устала, но устоять, конечно же, не может. Муж входит в комнату и долго-долго стоит посреди терпких стенаний и глухих толчков. Наконец жена замечает его.
         - Вот, - шепчет она, - ты видишь... Теперь ты видишь, как надо.          Откровенно говоря, я не знаю, что она хочет этим сказать. А муж, видимо, знает. Или просто, повинуясь чьему-то неслышному приказу, расстегивает одну из пуговиц измятой рубашки.
         - Да, - стонет жена. - Это хорошо. Да, так. Иди сюда, - и не очень легко понять, к кому же именно она обращается. Но муж воспринимает это как команду, и продолжает раздеваться.
         Наконец, его замечает и любовник, но почти не удивляется (замедляется на секунду, а потом распрямляется с прежней силой) и не протестует. А что? - с ним пока не случалось ничего плохого и ему совсем не страшно. Ведь в центре новой вселенной - он: царь и демон, жрец и бог.
         - Иди сюда, - шепчет жена, - ну, иди же. Сейчас ты увидишь, как это... Как это хорошо. Иди, помоги мне. Я тебе покажу, - она зовет, она предлагает - но не себя, а того, кто принес ей эту новую радость.
         И муж согласен. Ведь зовет - она. И он присоединяется к ней. И ласкает, обнимает, ублажает любовника - вместе с ней, наконец-то - вместе с ней. Наконец-то он - не один. А потом жена устает, или ей просто становится интересно посмотреть на своих мужчин со стороны, и любовник, словно одержимый бык, владеет мужем, и теперь уже они стонут вместе, а завороженная невиданным зрелищем жена, сидя на углу кровати, старается угнаться за ними и судорожно перебирает пальцами где-то в низу живота.

         Утро начинается там же, где закончилась ночь. И так же. Ночной хмель не оставил, не покинул наших героев, и пусть они немного стыдятся друг друга, но не настолько, чтобы порвать влажную и сладостную паутину. Хотя возможно, что какое-то стеснение посещает мужчин следующим вечером. Не зная чего ожидать и не веря вчерашнему, они перебрасываются зажатыми фразами из углов гостиной, делая вид, что ничего не было, что ничего не будет. Выход из положения находит жена - а женщинам свойственны простые и правильные решения - наливая им по рюмочке, потом еще по одной, а потом - приглушая свет и привлекая обоих к себе. После чего они начинают жить втроем (что, по нынешним временам, не так уж необычно). Не вполне традиционным представляется только распределение функций в этом, если так можно выразиться, союзе, ибо, хотя, как положено: двое удовлетворяют одного, но этот один - не женщина.
         Поэтому любовник катается как сыр в масле (в прямом и переносном смысле). А счастливый новой человеческой общностью муж быстро понимает, кто главный в этой новой жизни (или же, у него начинают проявляться спавшие дотоле амбивалентные сексуальные инстинкты, присущие, как утверждают некоторые, в той или иной степени нам всем). Или же, что еще более вероятно, он где-то в глубине души знает, что восстановлению прошлой связи не бывать, и старается создать что-то новое. Он принимает на себя все новые функции: делает что-то по дому, становится невероятным чистюлей и периодически дарит любовнику какие-то безделушки (или - кое-что подороже безделушек). И постепенно начинает соперничать с женой за внимание любовника, делая это все более и более успешно. А любовник - не прочь. Он все принимает: и подарки, и поклонение, и удовольствия. И поневоле задумаешься: а только ли на его месте мог бы быть любой? Может, с его точки зрения, из его угла - и на месте жены мог быть почти каждый - каждая? Но он об этом, судя по всему, не очень размышляет. Как-то жена застает обоих мужчин в ванной. Они в разгаре. И любовник нетерпеливо машет ей рукой: уйди, не мешай. И выражение ее лица становится островатым - и немного смутным. Ее уже до этого посещала какая-то новая серая мысль. Ведь и внутри человек - тоже пирамида, он всегда стремится к наивысшей точке собственного потолка, вечно подпирающей собою недостижимую внешнюю пустоту.
         Напряжение нарастает. Мужчины сближаются все больше, иногда совместно приходя к ней, иногда - столь же совместно - уходя. Оказывается, одиночество втроем - невозможно. Кто-то всегда оказывается лишним. Жена знает, что повторения ей не перенести. Или не хочет его переносить. Поэтому близится развязка.
         Жена устраивает ужин при свечах. Неважно, что за праздник, да и праздник ли? Ненужный календарь уже давно перестал существовать. И в соответствии с давней традицией она подсыпает (или подливает) мужу яд - лучше бы, конечно в вино. Ведь можно так устроить, что он любит какой-то определенный сорт мадеры, амонтильядо или еще чего-нибудь столь же - или более - красивого и вкусного, чтобы застраховать жену от возможной ошибки? Да она и сама страхуется от нее, проверяя спрятанный в шкафу - в комоде? - старый позабытый револьвер.
         Но потом все идет наперекосяк. Конечно же, вино выпивает любовник - муж давно пытался пристрастить его к своей любимой марке. Какой-нибудь там Дом-Периньон десятилетней давности - я не особенно разбираюсь в подобных тонкостях. Жена это видит в последний момент, и кричит - страшно, громко и смертно кричит, и мы вместе с ней понимаем, что всю жизнь - она любила любовника, его и никого больше. Она почти сходит с ума, ей кажется - и нам вместе с ней (а может, и не кажется), что муж, он и только он - во всем виноват. Кто, как не он, истребил ее старую жизнь, а теперь отнимает у нее единственную и последнюю любовь? И она бежит за револьвером.
         Дальнейшее предсказуемо. Смятение, боли в животе, схватка с ломающейся в конвульсиях женой, попытка добраться до телефона, выстрел, медленно скользящая лампа, опрокинутый стол, упавшая свеча, еще один выстрел, еще один крик. Обезумевшее лицо жены, пытающейся что-то разглядеть на своей окровавленной ладони. И дым, дым, дым. Легче всего, как известно, горят занавески.

         Муж чудом выбирается из дома. Ему просто не остается другой дороги - все пути, кроме окна или двери, преграждает пламя, жаркое и алчно коптящее, словно разгневанное чем-то или кем-то. Огонь неостановим и жаден. Прожорлив и непобедим.

         Грязный и невредимый, муж стоит на другой стороне улицы и неотрывно смотрит на дымящиеся окна. Мимо воют машины пожарных. Наверху что-то звонко взрывается. Горизонтальный столб жара извергается со знакомого нам балкона. Непонятно откуда доносится последний крик. Санитары ждут своей очереди и неторопливо переговариваются в приятно кружащемся сине-красном свете. Муж разворачивается и уходит. Он снова свободен. Он снова один. Луна начинает проступать сквозь распадающийся дым. Зрители неохотно поднимаются с мест. Можно запускать титры.